Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
  Войти      Регистрация
Теоретическое основание курса "Феноменологическое введение в философию"

Важным звеном системы философского образования (СФО) как ядра национального образования вообще является феноменологическое введение в философию. Только пройдя феноменологические ступени восхождения духа к своей истине – искусство, религия и философия, – можно уже сознательно двигаться по ступеням самой философской науки, т.е. познающей себя истины, прежде всего в её исторической, а затем и в сугубо логической форме. И действительно, вначале мы, исходя из наших собственных возможностей, или субъективных условий восприятия, как сказал бы Кант, можем усвоить только феномены логоса, а затем приступить к познанию его самого по существу. Почему необходимо начинать наше феноменологическое введение в философию с русской классической литературы?

Дело в том, что мысль как таковая выступила у нас, в России, отнюдь не в форме русской философии, которую Б.В.Яковенко называл только совокупностью размышлений, лишенной к тому же в себе самой единства, а Ф.М.Достоевский по этой же причине – «недоразумением». Настоящая мысль выступила у нас примерно в то же время, что и в Германии, но только в форме художественного слова классической литературы. Однако в нашем случае есть свой, хотя ещё не всем известный, резон: в Германии, к примеру, философская мысль, возникнув путём абсолютной абстракции, оторвалась от самой жизни народа настолько молниеносно, что у последнего даже и не возникло сознание невосполнимой утраты своей истинной самости. Наоборот, есть бессмысленная уверенность, будто всё заменимо. Вспомним, как Фихте вменял в заслугу Канту то, что тот впервые отвёл мышление от познания вещей и направил его на нас самих. Солнце самосознания, если воспользоваться образом Гегеля, взошло над германским миром, но и закатилось над ним, оставив после себя небезызвестные «сумерки», «закаты» и «смерти». Поэтому надеяться на то, что западный человек возродит мировую философскую классику и спасительное солнце вновь взойдет над Европой равносильно, как представляется, пустому воздыханию. Всё более становится очевидным, что плюрализм «смыслов», господствующий в настоящее время в сфере современного философского образования не в состоянии дать должный теоретический ответ на вызовы нашего времени. Так что возрождать и развивать мировую философскую классику придётся нам, а, впрочем, этот процесс уже начинает набирать обороты.

Повторю: мысль как таковая выступила у нас в форме художественного слова классической литературы и, что не менее важно, выступила как объективное противоречие. По форме она представляла собой свободную самостоятельную творческую деятельность поэтов и писателей, а по содержанию, как это впервые сознаёт Н.В.Гоголь, она представляла собой незримую ступень к христианству, причём, к разумному христианству, которое постепенно станет раскрывать себя в сознании Ф.М.Достоевского, Н.С.Лескова и Л.Н.Толстого. Разумеется, что этот феноменологический процесс самораскрытия истины происходит при их весьма активном участии: Толстой, к примеру, воспринимает свою собственную жизнь только в свете разумной веры и воспринимает её как послание. Его обычно упрекают в том, что он, написав «В чём моя вера?», говорит только о своей вере, но на самом деле «моя вера» – это есть христианская религия, достигшая разумения, о котором говорится в заповеди любви к Богу (Мф.22:37-40), и которую он активно проповедует. Можно сказать, что разумное христианство, если воспользоваться словосочетанием И.В.Киреевского, есть продукт «верующего разума», однако имея в виду единый разум, а не тот, который, по недоразумению, якобы существует наряду с чувством и рассудком того или иного индивида. Продолжим. По форме наша мысль, выступив как художественное слово, не отрывается от жизни, как у немцев, ибо она (мысль) и есть самая, что ни на есть настоящая жизнь – жизнь в духе, а не вне духа, о которой И.А.Гончаров устами своего героя, Ильи Обломова, скажет: «Жизнь есть поэзия. Вольно людям искажать её!». Такое поэтическое созерцание жизни было и есть у нашего народа изначально, просто оно проявилось впервые как мысль в её художественной форме ясно и отчётливо только в XIX веке. Так, к примеру, в сказке Н.С.Лескова “Маланья – голова баранья” воплощён прекрасный образ типичной представительницы русского народа, над которым совершенно не властна уносящая всех и вся смерть, ибо сущность Маланьи, любовь, и её существование неразрывны. Поскольку форма есть момент самостоянья человека (выражение Пушкина), его духа, постольку всегда есть соблазн в этом моменте самосозерцания истины застыть как в колдовском круге (выражение Гоголя), вообразив себе, что истинное искусство существует только ради искусства, что оно самодостаточно и т.д. Заметим, что в силу именно этого лукавого воображения эстетствующие поэты «Серебряного века» могли искренне возглашать: «Быть может, всё в жизни есть средство / Для звучно певучих стихов» (В.Я.Брюсов. Поэту). Однако, поскольку содержание нашего художественного слова копьём Св. Георгия пронзает религиозно-философский по своей сути вопрос «Зачем мы живём?», постольку наслаждение чисто эстетической формой жизни и мысли нам было заказано. Порождённая внутренним противоречием драма русского духа была, как мы знаем, описана в бессмертных художественных творениях его деятелей – А.С.Пушкина, М.Ю.Лермонтова, Н.В.Гоголя, заложивших краеугольный камень в феноменологическое развитие, или, проще говоря, задавших всему нашему народу тот духовный вектор, по направлению которого он и совершает своё восхождение к вечной Софии. Правда, совершает стихийно в силу отсутствия в нашей стране системы национального образования, соответствующей истинному смыслу русской классической литературы. Ведь за толпой у Пушкина, за масками у Лермонтова и мёртвыми душами у Гоголя стоят всё же реальные люди со всеми их радостями и горестями, идущие отнюдь не только к видимому концу своей жизни, но и к невидимой великолепной храмине. То, что они идут искривленными путями, не только не сознавая своей истинной цели, но и напустив слепой туман друг другу в очи, писателю (в данном случае Гоголю, слова которого выделены курсивом) известно не понаслышке. Кто, как не он, может указать им прямую дорогу? Со своими философскими размышлениями о разных путях-дорогах автор “Мёртвых душ” обращается непосредственно к читающей публике, отчего его слово доходит до нас сквозь время, сквозь кровь, пот и слёзы многих поколений и, как хорошо говорит сегодня наша молодёжь, зажигает. В этом обращении, следующем сразу после описания вроде бы обыкновенного события, смерти прокурора, писатель вдруг сам становится прокурором, выступающим с обвинительной речью, как будто дух прокурора, этого персонажа “Мёртвых душ”, со смертью жизни, заданной ему обстоятельствами, начал жить настоящей, истинной жизнью и заговорил устами писателя, став художественным словом классической русской литературы.

Однако способ решения проблемы вступившего в противоречие с самим собой русского духа путём исхода в чисто утилитарно-прагматическую активность, как это особенно ясно понимал И.А.Гончаров, был ему крайне чужд. Обломов не станет Штольцем, однако вовсе не потому, что роль предприимчивого чиновника ему не подвластна, а просто потому, что в ней для него нет ничего, чего бы он мог по-настоящему ценить, в ней нет безусловной, т.е. внутренней свободы. «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» (Мф.16:26). Впрочем, даже тогда, когда эта активность, казалось бы, была оправдана добрыми помыслами, то и в этом случае герой русского духа обречён был на погибель, т.к. нельзя по своеволию отрицать то, что выступило как дар божий: тургеневский нигилист Базаров, как мы видим, умирает под кирсановскую игру на виолончели. Однако всё не так просто и то, что верно с точки зрения по-европейски просвещённого рассудка, каковым, несомненно, обладал И.С.Тургенев, в ином измерении оказывается ложным, поскольку в конечных делах героя может проявиться видимое лишь разумным взором истинно бесконечное. Теперь, стало быть, о нём, о подлинном содержании русского художественного слова. Вопрос «Зачем мы живём?», которым была буквально захвачена русская литература, побуждает нас не только мысленно слезать с печи, но и действовать практически «здесь» и «сейчас», причём, действовать уже осмысленно, целенаправленно. В своей прикладной форме, в форме вопроса «Что делать?», он и начинает всё бодрее и бодрее звучать в сознании русской революционной интеллигенции, особенно начиная с выхода в свет одноимённого романа Н.Г.Чернышевского (1863). По сути своей его «Что делать?» предваряет собой попытку русского духа снять с себя напряжение, вызванное противоречием формы и содержания, прежде всего в социальной сфере, преобразовать своё отрицательное отношение к существующему порядку вещей и идей в положительную форму деятельности. Несмотря на то, что эта идея социального преобразования и была высказана только ещё в теоретически-утопической упаковке, и к тому же во время заключения писателя в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга, однако это была именно идея, а отнюдь не плод больного воображения. Правда, преобразовать можно только определённый результат отрицательной деятельности духа, как это хорошо понимал А.И.Герцен, а до такого результата русскому духу предстояло ещё карабкаться и карабкаться. Поэтому, как мы и видим, русские мальчики (выражение Достоевского) продолжают уходить в революцию, причём, это они делают вовсе не от того, что извне заражены каким-то чуждым для России влиянием, а для того, чтобы нравственный идеал христианского миропонимания стал сознательным принципом земной жизни, чтобы пушкинское слово свободы стало плотью. Таков был наш исторический вариант ответа на вопрос «Зачем мы живём». Этот идеал, ради которого хорошо умереть молодым (выражение Некрасова), не мог не быть не поэтизированным, ибо мыслился непосредственно, в категориях эстетики. Именно эта разумно-эстетическая форма отрицания всей предшествующей истории и ляжет в основу Советского строя. Дух отрицательной свободы станет здесь тем духом-движителем, благодаря которому, вплоть до застойного времени конца 70-х и начала 80-х, СССР будет планомерно двигаться к конечной цели под лозунгом «План – закон. Выполнение плана – долг. Перевыполнение – честь!». Этот момент самоотрицания духа, разумеется, не мог не восприниматься со стороны свергаемых сословий как антихристианский переворот. Благо, что сегодня мы видим уже пробуждение у учёной общественности потребности к более серьёзному осмыслению прошедшего. Уже огульно не отбрасывается наш, альтернативный западному опыту, исторический опыт. Мы хотим разумным взором увидеть в нём со-бытие. Вот почему нам и необходимо философское образование, в том числе и в практическом смысле, ибо разумное, доброе, вечное, будучи потенциально присущее нашему народу, должно ещё развиться в форму актуальной деятельности.

Однако сама мысль, выступившая в форме художественного слова, способна побуждать нас мыслить и действовать не только в исторической плоскости, т.е. с точки зрения социальной необходимости, но и феноменологически, чтобы в своём духе мы могли искать и находить окончательный ответ на вопрос «Зачем мы живём?». И действительно, как только раскроем в себе сердцевину бытия, так и станем полностью идентичными себе. Русскими, как говорил Достоевский, надо ещё стать, причём стать через образование, или, точнее, духовное преобразование. «Мы ещё растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму», – так писал Н.В.Гоголь в работе «Выбранные места из переписки с друзьями». Далее писатель уверенно развивает мысль, характерную для всей нашей классической литературы, как мысль, формирующую саму жизнь. Последняя станет по-настоящему цветущей, только, когда наша мысль станет разумно просветлённой. Откуда у русских писателей такая уверенность, что именно им дарована необычная способность мыслить, говоря по-современному, конструктивно, и смотреть на всё – как непреходящее, так и преходящее – высшим взглядом христианина (выражение Гоголя)? Поскольку верховным источником лиризма, по Гоголю, является один только Бог, то и высший взгляд не может иметь иного происхождения. Поэтому искусство, как он понимает его глубочайший смысл, есть ступень к более высшему бытию и воззрению. А если пойти ещё глубже и дальше (вместе с Достоевским и Толстым), то мы увидим, если, конечно, смотреть разумным взором христианина, как русская литература пытается раскрыть единую истину добра и красоты, т.е. понятие самой философии. Однако способ художественного познания, или, проще, образного мышления не в состоянии справиться с такой сверхзадачей. Отсюда – срыв, страдание, кризис и смерть художественной формы слова. Однако только через преодоление духом самой смерти возможен принципиально иной исход, – воскресение его в новой, невиданной доселе религиозной форме. Об этом божественном крестном ходе Фёдор Тютчев изрёк, быть может, самые сокровенные, а потому и нетленные, мысли:

Удручённый ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь небесный

Исходил, благословляя

Поэтому, на мой взгляд, наилучших результатов в изучении основного курса «Истории философии» могут достигнуть те, кто, будучи просветлёнными светом искусства и религии, понимают, что развитие мысли самой по себе происходит объективно, но в тоже время в нас и через нас. Так что введение можно рассматривать как катарсис, как своеобразное очищение присущей самой мысли способности художественно созерцать и религиозно представлять от присущей лишь нам примеси представлений, как сказал бы Фихте. «Чистые сердцем Бога узрят» (Мф.5:8).

Наше единое, а не только индивидуальное, самопознание необходимо начинается с классической русской литературы, как первой его ступени, почему вслед за критиком В.Г.Белинским можно сказать, что знание её доброго и вечного содержания не просто сближает различные социальные слои, а формирует единый народ в духе и истине. Только возрождая в себе слово художественной правды, можно духовно восходить на его основе к очищенной от всего привходящего религиозной форме познания истины; а, в свою очередь, через посредство разумной веры – в понятие философии, причём входить как в свой родной дом, в дом Софии. О том, что сама София стремится обрести себе пристанище в духе русского народа, свидетельствует не только религиозно-философское прозрение, к примеру, Ф.М.Достоевского, называвшего русский народ «народом-богоносцем», но и наша с вами многострадальная история Руси-России. «Возведение величественных Софийских соборов на основных торговых путях по Днепру, Волхову и Западной Двине, маркирующих пределы Русского государства, – обращает внимание Свердлов М.Б, современный историк, – могло символизировать в христианском сознании всю страну как Дом Святой Софии-Премудрости Божией». Эту же мысль историка развивал и писатель Андрей Платонов, который, как известно, хотел назвать свою повесть о сокровенном человеке "Страна философов". Кому как не русскому писателю было понятно, что потребность в единой философской основе образования самого себя русский дух испытывает отнюдь не как прихоть, – в ней он находит свою высшую необходимость сообща творить жизнь на разумных началах.